Утреннее пробуждение было резким, как всегда в последние два года в ожидании  окрика: «Рота, подъем!» Когда организм уже сжимался в ожидании холодного пола казармы под босыми ногами, в голову медленно заползла мысль о том, что все это уже кончилось... Я был дома после двух лет кирзовых сапог, матерков офицеров, прогорклой каши в столовой и холодной воды в душе каждый четверг. Сразу же расслабился, и горячая волна радостного ожидания того, что мама уже на кухне и готовит завтрак, а я еще могу валяться в своей родной постели сколько мне захочется, накрыла меня легкой полудремой. Потом я снова вынырнул из приятной  немоты и оцепенения и уж окончательно понял, что можно спокойно встать, не торопясь двинуть в ванную умыться, побриться нормальным, а не тупым лезвием и заглянуть на кухню, откуда уже тянуло сладким запахом жареной картошки. Мама улыбалась, картошка шкворчала в сковороде, и очень хотелось есть.

Зимняя улица опьяняла свободой и белым снегом, который не скребли до асфальта на плацу, а лишь слегка сгребали лопатами и метелками дворники. Мозг, привыкший за два года только к приказам, отказывался верить в то, что сейчас можно просто идти, куда захочется ногам, а не бежать сломя голову на общее построение. Военкомат встретил меня все тем же запахом все той же казармы... Но сегодня я шел сюда как победитель – мой «военник» уже ждал меня с красивыми штампами, подтверждающими мою свободу.

Люди на улицах были прекрасны, запорошенные снегом машины  казались чудом автомобилестроения, а цветные предновогодние ларьки и витрины магазинов притягивали взгляд до остолбенения. Когда ранние сумерки начали зажигать уличные фонари, а уставшие ноги приятно гудели от пешей прогулки по центру города, желудок напомнил о себе. Мама – она уже ждет меня на кухне, как все эти два года, глядя в окно и неспешно помешивая в кастрюле наваристый суп. И я иду домой…