В Нальчике в сентябре прожила неделю моя подруга. У моего однокурсника там мама. Стреляют совсем рядом с нами.

Первым делом пресса обвинила во всем силовиков. Ну разумеется — люди в форме, на которых в мирное время принято смотреть свысока, с началом боевых действий оказываются в ответе за все, как пионеры. Но как только дым развеялся, выяснилось, что на этот раз все сработали профессионально: и армия, и внутренние войска, и милиция. Все (наконец-то!) оказались в боевой готовности. Террористам на этот раз не удались ни захват заложников, ни спокойное отступление. Результат: почти сотня боевиков погибла, около сорока захвачены живьем.

Впервые по итогам операции можно не задаваться «вечными» вопросами про «кто виноват?» и «что делать?». На самую значительную за последнее время акцию бандитов удалось ответить достойно.

Но зачем ИМ это было нужно?

Чтобы отвлечь внимание и спасти арестованных накануне боевиков? Не удалось.

Чтобы захватить на несколько часов город, как до этого Буденовск и Назрань? Ясно, что этот план провалился в первые же часы. После этого «штурмовики» могли уже только отступать, прятаться и гибнуть.

Может быть, это была акция устрашения? Чтобы продемонстрировать всем нам, что мы живем в состоянии войны, и подобное становится обыденным явлением, укладывающимся в общую картину жизни в стране? Как будто говорили: посмотрите, привыкая к картинкам боевых действий на улицах российских городов, вы сами становитесь чудовищами.

И хотя здесь у террористов было больше всего шансов на успех, получилось наоборот: и для жителей этого мирного и тихого города, и для многих россиян происшедшее стало потрясением (об этом рассказ очевидца — пользователя livejournal.com — «Нальчик близко», начало на стр. 3).

Мы так и не научились жить, как на пороховой бочке. И вряд ли когда-нибудь научимся. То, что бандитам не удалось превратить Нальчик во второй Беслан, то, что число жертв среди мирных граждан составило десяток, а не несколько сотен человек, не делает теракт менее терактом.

Они не смогут навязать нам войну в качестве «образа жизни». Ведь война… война может быть образом только смерти.